Как и зачем социалисты травили Фёдора Шаляпина

Певец Фёдор Шаляпин — типичный пример способного русского человека, который «сделал себя сам». В свой последний век Российская Империя была страной возможностей: по качеству работы социальных лифтов нас можно было сравнить тогда разве что с США. Вот и Фёдор Шаляпин, родившись в небогатой крестьянской семье, ракетой взлетел на достойную своего таланта высоту.

Горячо рекомендую его автобиографическую книгу «Маска и душа». Наверное, она будет полезна людям искусства, так как он делится там своими мыслями мастера о тонкостях сценического ремесла. Мне, однако, доставил особенное удовольствие стиль: в книге чувствуется эпоха и личность автора, её приятно и интересно читать.

Текст есть на Викитеке (ссылка), аудио же мне понравилось в замечательном исполнении Александра Клюквина (издание 2021 года).

«Страна возможностей» — это штамп, банальность, а биография Шаляпина тем временем наглядно демонстрирует механику, которая отличает страну возможностей от страны тупиков.

Как позже отмечал сам Шаляпин, одной из самых характерных и самых обидных черт советского быта была необходимость просить: даже ему, то есть мировой знаменитости и народному артисту номер 1 и другу Максима Горького.

Тридцать лет назад мне довелось поработать в постсоветском бюджетном учреждении, и я хорошо помню это ощущение связанных рук. У меня были славные коллеги и вполне адекватное начальство, которое пыталось выжать максимум из тех скудных ресурсов, которыми располагали бюджетники в нищих девяностых годах. Однако любую мелочь, начиная от элементарной компьютерной мыши, приходилось буквально клянчить, причём, как правило, безуспешно.

Социализм — это по сути власть чиновников, так как при этом строе всё в стране принадлежит государству и контролируется государством. Неудивительно, что и Шаляпину, и всем остальным при социализме приходилось постоянно просить…

Вот впечатление Шаляпина о его первом выезде за пределы «блокады», которую большевики устроили русским, когда захватили власть. Цитирую:

…никогда в жизни я не забуду той великой, жадной радости, которую я пережил однажды утром весной 1921 года, увидев перед собой человека, предлагающего мне выехать с ним петь концерт за границу. «Заграница»-то, положим, была доморощенная — всего только Ревель, еще недавно русский губернский город, но теперь это как-никак столица Эстонии, державы иностранной, — окно в Европу. А что происходит в Европе, как там люди живут, мы в нашей советской черте оседлости в то время не имели понятия…

— Отпустят ли? — усомнился я…

…Что банальнее переезда границы? Сколько я их в жизни моей переехал! Но Гулливер, вступивший впервые в страну лилипутов, едва ли испытал более сильное ощущение, чем я, очутившись на первой заграничной станции. Для нас, отвыкших от частной торговли, было в высшей степени сенсационно то, что в буфете этой станции можно было купить сколько угодно хлеба. Хлеб был хороший — весовой, хорошо испеченный и посыпанный мучкой. Совестно было мне смотреть, как мой Исайка, с энтузиазмом набросившись на этот хлеб, стал запихивать его за обе щеки, сколько было технически возможно.

— Перестань! — весело закричал я на него во весь голос. — Приеду — донесу, как ты компрометируешь свою родину, показывая, будто там голодно.

И сейчас же, конечно, последовал доброму примеру Исайки.

Всего за четыре года большевики смогли довести изобильные русские магазины до столь жалкого состояния, что заурядный вокзальный буфет в Эстонии показался командировочным волшебно-роскошным. У меня были схожие ощущения в 1991 году, когда я впервые в жизни выехал из Ленинграда за рубеж и зашёл на вокзале в Хельсинки в обычный маленький продуктовый магазин.

А ведь русские — коммерческий народ. Иностранцы восхищаются нашими городами не случайно: мы умеем делать магазины, рестораны и парикмахерские очень хорошо, это одна из наших сильных национальных сторон. Сейчас, после 75 лет запустения, русская индустрия услуг для обычных людей снова впереди всех.

Так вот, когда Шаляпин строил карьеру в Российской Империи, ему не надо было никого ни о чём просить. Будучи ещё ребёнком и увлекаясь ярмарочными представлениями, он увидел, как поют певчие в церкви — его сверстники — и пошёл петь в церковный хор. Потом, юношей, он работал в театрах, ездил по России и выступал. Вскоре его пригласили в императорский театр. Там он был в силу молодости и неопытности на вторых ролях, однако ему периодически давали и первые роли, чтобы проверить, не раскроется ли в новичке большой талант.

В императорском театре было много бюрократии, и в 23 года он по приглашению Саввы Мамонтова перешёл петь в его оперный театр, где творческой свободы у артистов было больше. Меценат Мамонтов сам собирался стать певцом, получил в Италии музыкальное образование, но неудачное стечение семейных обстоятельств принудило его к деловой карьере. Он был не только денежным мешком, но и настоящим ценителем искусства, который хорошо понимал, кого приглашать петь, и о чём разговаривать с приглашёнными.

Через несколько лет работы у Мамонтова талант Шаляпина сверкал уже в достаточной степени, чтобы он официально считался одним из главных русских певцов.

Забавный контраст. Работая у железнодорожного магната Саввы Мамонтова, Фёдор Шаляпин вёл жизнь нормального русского аристократа: низкое крестьянское происхождение не мешало ему и не тяготило его. Оказавшись же в распоряжении большевиков, певец стал фактически их крепостным. Цитирую ещё:

В этот мой выезд из России я побывал в Америке и пел концерты в Лондоне. Половину моего заработка в Англии, а именно 1400 фунтов, я имел честь вручить советскому послу в Англии покойному Красину. Это было в добрых традициях крепостного рабства, когда мужик, уходивший на отхожие промыслы, отдавал помещику, собственнику живота его, часть заработков.

Я традиции уважаю.

В 1926 году Владимир Маяковский здорово возмущался тем, что крепостной смеет в комфорте петь за рубежом, вместо того чтобы сидеть у советского барина на цепи. Он написал по этому поводу такие строчки:

…Или жить вам, как живет Шаляпин,
раздушенными аплодисментами оляпан?
Вернись теперь такой артист
Назад на русские рублики —
я первый крикну: — Обратно катись,
народный артист Республики!

Тот факт, что советских рубликов Шаляпину не всегда хватало даже на хлеб, остался, как видите, за пределами упрёка поэта.

Теперь про обещанную в заголовке травлю певца. Это очень важный и показательный момент, так как такого рода травля стала одним из главных инструментов революции, через которую сломали Россию в 1917 году. Тем же приёмом портили наше общество после распада СССР, и тем же приёмом постсоветскую Украину взяли на поводок, направив на самоубийственное столкновение с Россией.

Краткая суть: в 1911 году хористы в императорском театре хотели прибавку к жалованию и, не найдя понимания у директора, решили обратиться к Николаю II лично. Сговорившись, они внезапно вышли на сцену и начали петь «Боже, царя храни!». В этот момент Шаляпин тоже был на сцене — публика вызвала его на поклоны после исполнения роли Бориса Годунова — и зрителям показалось, будто он возглавляет хористов.

Дальше социалисты начали Шаляпина — аполитичного в целом актёра и певца, наивно выступавшего «за всё хорошее и против всего плохого» — дружно и жестоко травить. Цитирую:

…высыпала, предводительствуемая одной актрисой, густая толпа хористов с пением «Боже, царя храни!», направилась на авансцену и бухнулась на колени. Когда я услышал, что поют гимн, увидел, что весь зал поднялся, что хористы на коленях, я никак не мог сообразить, что, собственно, случилось, — не мог сообразить, особенно после этой физически утомительной сцены, когда пульс у меня 200. Мне пришло в голову, что, должно быть, случилось какое-нибудь страшное террористическое покушение или — смешно!.. — какая-нибудь высокая дама в ложе родила…

…полнощная царица
Дарует сына в царский дом…

Мелькнула мысль уйти за сцену, но сбоку, как я уже сказал, выхода не было, а сзади сцена запружена народом. Я пробовал было сделать два шага назад — слышу шепот хористов, с которыми в то время у меня были отличные отношения: «Дорогой Федор Иванович, не покидайте нас!»… Что за притча? Все это — соображения, мысли, искания выхода — длилось, конечно, не более нескольких мгновений. Однако я ясно почувствовал, что с моей высокой фигурой торчать так нелепо, как чучело, впереди хора, стоявшего на коленях, я ни секунды больше не могу. А тут как раз стояло кресло Бориса; я быстро присел к ручке кресла на одно колено…

<…>

Каково же было мое горестное и негодующее изумление, когда через короткое время я в Монте-Карло получил от моего друга художника Серова кучу газетных вырезок о моей «монархической демонстрации»! В «Русском слове», редактируемом моим приятелем Дорошевичем, я увидел чудесно сделанный рисунок, на котором я был изображен у суфлерской будки с высоко воздетыми руками и с широко раскрытым ртом. Под рисунком была надпись: «Монархическая демонстрация в Мариинском театре во главе с Шаляпиным». Если это писали в газетах, то что же, думал я, передается из уст в уста! Я поэтому нисколько не удивился грустной приписке Серова: «Что это за горе, что даже и ты кончаешь карачками. Постыдился бы».

<…>

Возвращаясь как-то из Ниццы в Монте-Карло, я сидел в купе и беседовал с приятелем. Как вдруг какие-то молодые люди, курсистки, студенты, а может быть, и приказчики, вошедшие в вагон, стали наносить мне всевозможные оскорбления:

— Лакей! Мерзавец!

— Предатель!

Я захлопнул дверь купе. Тогда молодые люди наклеили на окно бумажку, на которой крупными буквами было написано:

— Холоп!

Когда я, рассказывая об этом моим русским приятелям, спрашиваю их, зачем эти люди меня оскорбляли, они до сих пор отвечают:

— Потому что они гордились вами и любили вас.

Странная, слюнявая какая-то любовь!

<…>

И вот через несколько дней после того, как молодые люди плевали мне в лицо оскорбления, я, придя домой, нашел адресованный мне из Ментона плотный конверт и в нем нашел фотографию, на которой я прочитал две надписи: одну мою старую — «С сердечными чувствами» и другую, свежую — Плеханова — «Возвращается за ненадобностью»… А в это время в Петербурге известный русский литератор написал мне письмо, полное упреков и укоризны. Унизил-де я звание русского культурного человека. Позже я узнал, что этим своим интимным чувствам скорби негодующий литератор дал гектографическое выражение: копии своего письма ко мне он разослал по редакциям всех столичных газет.

<…>

Должен откровенно признаться, что эта травля легла тяжелым булыжником на мою душу. Стараясь понять странность этого невероятного ко мне отношения, я стал себя спрашивать, не совершил ли я, действительно, какого-нибудь страшного преступления? Не есть ли, наконец, самое мое пребывание в императорском театре измена народу? Меня очень занимал вопрос, как смотрит на этот инцидент Горький.

Шаляпин тяжело переживал травлю и даже притворился из страха перед социалистами больным, чтобы не участвовать в 1913 году в праздновании трёхсотлетия дома Романовых.

До боли знакомые вибрации, не правда ли? Примерно так меня пытались травить, когда я написал, что буду голосовать за Путина в 2012 году. На меня это не подействовало, так как у меня была выраженная политическая позиция: я понимал, что меня травят враги, и, следовательно, это только доказывает мою правоту. Шаляпин же был певцом и актёром, причём, как и положено далёкому от политики человеку, падким на социалистическую болтовню «в пользу бедных». Именно поэтому на него травля подействовала сильно: он считал социалистов не подонками и предателями России, а цветом культурного общества, глубоко порядочными людьми.

Философ Виктор Мараховский рассказывал, как во время съёмок один из сотрудников пытался рассказывать другим участникам творческого коллектива, что «этот гад Мараховский — путинист, надо его прогнать, как зачумлённого, а то с нами тоже никто работать не будет». Тогда не сработало, так как Виктор Григорьевич, как я понимаю, был одним из руководителей проекта. Сейчас же ядовитые зубы у креативной коллективной змеи сломаны: в 2022 году она начала кусаться с такой самозабвенной яростью, что обломала их о гусеницы русских танков.

Вместе с тем приём остаётся рабочим, и его будут пытаться применять для «шатания режима» ещё много раз: если не в России, так значит за рубежом. Как этому противодействовать на личном уровне, более-менее понятно: не участвовать в травле самому и вычёркивать из круга общения тех, кто пытается травить вас. Что тут может сделать государство, и были ли нужные инструменты в арсенале администрации Николая II — вопрос более сложный, я на него ответить не могу.