О причинах отставания советской науки при Сталине

В известном старом репортаже камера снимает колоритного лысого кавказского бородача, как будто сошедшего с лермонтовских страниц. Журналист спрашивает задержанного, чем он занимается в Москве, и тот с акцентом отвечает, что «продаёт». Журналист уточняет (видео):
— Что продаёте?
— Бананы. Людей. Шучу, не бананы.

Иосиф Виссарионович Сталин тоже любил пошутить. Молодой учёный Пётр Капица уехал за границу в 1921 году, во время ленинской разрухи, после того как от эпидемии испанки погибла почти вся его семья. Абрам Иоффе — отец советской физики — отрекомендовал Капицу в лабораторию Эрнеста Резерфорда — отца ядерной физики. Вначале Капице было сложно найти общий язык с маститым Резерфордом, но вскоре они стали хорошими друзьями, а в 1930 году Королевское общество оплатило для Петра Капицы строительство отдельной отлично оснащённой лаборатории.

Будучи фактически иностранным учёным, причём мирового уровня, господин Капица пользовался серьёзными льготами в СССР. Он регулярно приезжал в страну, общаясь с другими учёными и способствуя развитию советской физики, а потом спокойно возвращался в Англию.

В 1934 году Сталин продемонстрировал, что «продаёт не бананы». Когда Капица приехал в Ленинград на международный конгресс в честь столетия со дня рождения Менделеева, Георгий Пятаков попытался уговорить его остаться в СССР.

Товарищ Пятаков, матёрый большевик, старый ленинец и сталинский вельможа второй величины — тоже фигура прелюбопытная. Про него надо писать отдельно, сейчас же упомяну кратко, что Ленин обещал набить ему морду, а Ежов так даже привёл план Ильича в исполнение и набил. На суде в 1940 году Ежов рассказывал:

Обычно Пятаков, подвыпив, любил издеваться над своими соучастниками. Был случай, когда Пятаков, будучи выпивши, два раза меня кольнул булавкой. Я вскипел и ударил Пятакова по лицу и рассёк ему губу. После этого случая мы поругались и не разговаривали.

Сохранилась также записка Ежова к Сталину, в которой глава госбезопасности докладывает вождю, что арестованный Пятаков просит разрешить ему лично расстрелять всех приговорённых к расстрелу по его делу, в том числе и его бывшую жену.

В общем, интересным был человеком товарищ Пятаков, но уговорить Капицу остаться в Советском Союзе ему не удалось. Тогда Сталин приказал задержать Петра Капицу силой. Фактически это было похищением, так что Капица был весьма огорчён.

Но всё же Сталин не держал Капицу в зиндане. Уже через несколько месяцев после похищения учёный смог переехать из комнаты в коммуналке, где жил со своей матерью, в гостиницу. Также ему выдали личный автомобиль, а к 1937 году советское правительство выкупило британскую лабораторию Капицы и перевезло её в СССР. В общем, к концу 1930-х он снова был главой собственной лаборатории, пусть и несвободным.

Работа, однако, шла медленно. Проблемы, которые в Англии решались одним телефонным звонком, погрязали в советской бюрократии и тонули в сталинском бардаке. Коллеги Капицы злились: они говорили, что Капице обеспечили условия, которые другим советским учёным и не снились, а он смеет воротить рыло и жаловаться на какую-то ерунду.

Со временем жизнь у сталинского невольника наладилась. Из Англии к нему переехала жена с детьми, он поселился в отдельном коттедже на территории института. К сожалению, серьёзной научной проблемой стали товарищ Берия и прочие правые руки вождя, неумелое руководство которых сильно тормозило работу. В 1952 году Капица написал своему учёному коллеге, академику Сталину, письмо, где, после двух страниц ритуальной лести в адрес вождя, перечислил некоторые причины отставания советской науки. Цитирую фрагмент (ссылка):

Глубокоуважаемый Иосиф Виссарионович,

В этом письме я позволю себе обратиться к Вам, как к ученому и автору статьи по экономическим вопросам, которую я недавно прочел с большим интересом…

<…>

Если взять два последних десятилетия, то оказывается, что принципиально новые направления в мировой технике, которые основываются на новых открытиях в физике, все развивались за рубежом и мы их перенимали уже после того, как они получили неоспоримое признание. Перечислю главные из них: коротковолновая техника (включая радар), телевидение, все виды реактивных двигателей в авиации, газовая турбина, атомная энергия, разделение изотопов, ускорители.

Боюсь, что за рассматриваемые два десятилетия все наши основные силы были направлены на то, чтобы осуществить ряд удачных усовершенствований, улучшающих уже известные процессы.

Но обиднее всего то, что основные идеи этих принципиально новых направлений в развитии техники часто зарождались у нас раньше, но успешно не развивались, так как не находили себе признания и благоприятных условий.

Яркий пример этого — радарная техника. Она возникла у нас задолго до запада. Начал ее развивать исключительно талантливый ученый Д. А. Рожанский, после его смерти продолжал его способный ученик Кобзарев. За первую в мире радарную установку, имевшую шифр «Редут», еще до войны присудили Сталинскую премию не то III, не то II степени. Это уже показывает наше неумение правильно оценивать значимость нового. Оба эти ученые шли по совершенно правильному пути, но не имея настоящей поддержки, их быстро опередили за границей, хотя там значительно позднее нашли решение этой проблемы. Теперь у нас полностью признана громадная значимость «радара», его развивают и удачно усовершенствуют.

Примерно то же происходило с реактивным двигателем и газовой турбиной. Я хорошо помню, как несколько лет назад такое авторитетное и руководящее лицо, как тов. Малышев, спорил с академиком Бардиным и указывал, что не стоит всем этим заниматься, поскольку эти машины дают более низкий кпд, чем хорошо освоенные поршневые, и поэтому они нам ни к чему. Правда, кпд газовой турбины еще до сих пор ниже, чем у поршневых машин, хотя постепенно и подымается, но другие преимущества этих двигателей оказались настолько велики, что они открыли новую эру в реактивной авиации и при использовании атомной энергии. Здесь мы тоже теперь поняли сделанные ошибки в оценке и наверстываем потерянное время.

То же произошло и с предложенным мною новым методом получения кислорода, основанным на принципе низкого давления и работающего на моих турбинах. Шесть лет тому назад это направление, тоже из-за неправильной оценки, было у нас отвергнуто и работа над ним прекращена в пользу старого поршневого принципа высокого давления. Американцы, а потом и другие страны за рубежом использовали выдвинутые мною принципы и успешно пошли по моему пути. Два года тому назад нам тоже пришлось понять свою ошибку, и сейчас в Туле строятся большие установки по моему принципу низкого давления и работающие с моими турбинами. Я узнал, что в конце года эта установка должна быть пущена. По-видимому, некоторым товарищам все же стыдно за случившееся, потому что все это делается в секрете от меня.

Судьба моих предложений в области электроники больших мощностей уже сейчас во всем напоминает судьбу всех прежних принципиально новых направлений в технике, которые у нас рождались. За эти пять лет, как я выдвинул эти предложения, только пытаются вызвать к ним скептическое отношение и почти не помогали их развитию. Нетрудно предсказать, что если у нас ничего не изменится в отношении к науке, то по-настоящему эти идеи в области электроники начнут у нас развиваться только после того, как их осуществят за рубежом.

Мне вспоминается то исключительно малое внимание, которым у нас в Союзе до войны пользовалась ядерная физика. Сколько тогда времени и сил затратили Иоффе и Алиханов, чтобы построить первый у нас в Союзе циклотрон, и это тогда, когда в Америке их было уже несколько. Известно, что без циклотрона серьезные исследования в ядерной физике невозможны. Тогда опять же ошибочно оценивали эти работы как имеющие чисто академический интерес, непосредственно для переделки природы они казались ни к чему. Правда, мы теперь взялись за эту область и наверстываем потерянное время. Но насколько было бы лучше, если бы мы были ведущими в области ядерной физики и раньше других имели атомную бомбу. Я вполне допускаю, что наши ученые, работающие в ядерной физике, по своим творческим способностям и знаниям, если бы их не отвлекали и им смело помогали, могли бы решить проблему атомной бомбы вполне самостоятельно и раньше других.

Мне кажется, что этого перечня вполне достаточно, чтобы показать объективную обоснованность выдвинутого взгляда.

Конечно, не сам перечень страшен, а страшно то, что за эти десятилетия у нас не было нужных условий, чтобы могли развиваться принципиально новые идеи в науке и технике, и это у нас замалчивалось.

<…>

Для развития принципиально нового в науке по масштабу нужно очень мало. Главные три условия — это: первое — справедливая и доброжелательная оценка всего нового, второе — заботливая поддержка при его развитии и третье — не бояться неудач в творческих научных исканиях.

После этого письма Капицы — неспешно, через год — собрали заседание Академии наук, где решили увеличить бюджет, который Капица может тратить на научные исследования и, цитирую, «улучшить бытовые условия академика П. Л. Капицы».

К сожалению, проблемы советских учёных в условиях командно-плановой экономики были неразрешимы, так как входили в жёсткое противоречие с логикой советских аппаратчиков.

Как хорошо показал на днях Виктор Мараховский (ссылка), бюрократия стремится к максимизации своих возможностей при минимизации ответственности. Копировать и развивать западные разработки для бюрократов безопасно: во-первых, раз уже кем-то сделано, шансы на успех гораздо выше, а во-вторых, неудачу можно свалить на учёного: иностранцы-то сделали, а этот враг народа не смог. Но разрешать учёным экспериментировать, дозволять тратить государственные деньги на исследование новых путей… за ошибки и неудачные эксперименты система наказывает, причём конкретно при Иосифе Виссарионовиче — с людоедской жестокостью. Безопаснее не разрешать.

Добавим к этому отсутствие частного бизнеса, из-за которого закупка элементарных резисторов превращается в продолжительный квест, и картина из письма Капицы становится понятной, даже неизбежной: «принципиально новые направления в мировой технике, которые основываются на новых открытиях в физике, все развивались за рубежом, и мы их перенимали уже после того, как они получили неоспоримое признание».