Является ли привычная нам семья тупиком?

Йорам Хазони — философ, писатель, библеист и политический теоретик, один из столпов национал-консерваторов. Он полагает, что нуклеарная семья из «американской мечты» — родители с несовершеннолетними детьми — это современная девиация, которая ведёт наше общество к унынию, вымиранию и упадку.

Лично я нахожу его мнение крайне дискуссионным, но вместе с тем слишком любопытным, чтобы просто пройти мимо. Поэтому вот перевод статьи мистера Хазони, которая, в свою очередь, является выдержкой из его книги (ссылка):

Когда люди говорят об устройстве семьи, они часто начинают спорить за или против «нуклеарной семьи» — как правило, это отец и мать и, возможно, двое-трое детей, о которых они заботятся первые 18 лет их жизни. Затем предполагается, что дети должны уйти из дома, уехать куда-нибудь далеко и создать собственные нуклеарные семьи.

Современные консерваторы особенно охотно принимают этот образ семьи — хотя не вполне ясно, почему. «Нуклеарная семья» — это не то же самое, что традиционная христианская или еврейская семья, существовавшая до двух мировых войн. Напротив: нуклеарная семья ближе к изобретению индустриализации и 20-го века.

И есть серьёзные основания думать, что эта форма семьи — на самом деле провалившийся эксперимент, причинивший неизмеримый вред почти всем: женщинам и мужчинам, детям и бабушкам с дедушками. Пришло время задуматься о том, чтобы отказаться от идеала нуклеарной семьи и заменить его чем-то, больше похожим на семью христианской и еврейской традиции.

Что такое традиционная семья? Я хотел бы предложить пять принципов, с помощью которых традиции, восходящие к Библии, направляли естественные склонности мужчин и женщин и создавали то, что я называю традиционной семьёй.

1. Пожизненный союз мужчины и женщины

Традиционная семья строится на пожизненном союзе мужчины и женщины. Вопреки тому, что часто говорят, такой союз — не диктат неукрощённой природы. Более того: едва ли что-то сильнее противоречит человеческой природе — и особенно мужской природе, — чем намерение мужчины, вступая в брак, отказаться от всех прочих сексуальных интересов до конца жизни. Но благодаря этому искусственному устройству библейская религия пробуждает силы верности, чести и стремления к чистоте и святости, противопоставляя их тяге искать сексуальное удовлетворение вне брака; и направляет эти силы на создание прочного дома, на его устойчивость и продолжение.

Так брак приносит мир более широкому обществу, которое перестаёт терпеть варварские сцены, когда мужчины проливают кровь из-за женщин, и когда дети растут без привязки к отцу и не знают, кто он. Вместо этого соревновательная энергия обращается на укрепление дома и всех его членов. Институт пожизненного брака — действительно первый столп того, что мы называем цивилизованной жизнью.

2. Пожизненная связь отца и матери с детьми

Точно так же традиционная семья строится на пожизненной связи отца и матери со своими детьми. Многие полагают, что эта связь тоже естественна, но и это неверно. В раннем детстве дети по природе благоговеют перед родителями, однако по мере того как их тело и дух вырастают до взрослого масштаба, они нередко переполняются самоуважением и относятся к родителям с непокорностью и презрением. Так природа готовит детей к тому, чтобы покинуть родителей и вести самостоятельную жизнь.

Но в традиционной семье принцип почитания отца и матери устанавливает пожизненные отношения между родителями и детьми, во многом похожие на брак. Благодаря этому искусственному устройству силы чести и верности обращаются против естественной склонности подростков презирать и бросать родителей. Это позволяет детям учиться у родителей всю жизнь, формируя постоянное сообщество взаимосвязанных поколений; а варварские картины — брошенные старики, за которыми некому ухаживать, и дети, паразитирующие на родителях ради собственного продвижения, — уходят в прошлое.

3. Традиционная семья — это хозяйственное предприятие

Поскольку либеральное общество считает «карьеру» определяющей характеристикой личности, мы во многом забыли, что традиционная семья обычно была хозяйственным предприятием. Средняя семья занималась земледелием, торговлей, мелким производством или ремеслом/профессией; а семейное дело, как правило, велось рядом с домом, если не в самом доме. Нередко оба родителя были глубоко вовлечены в семейное дело — обычай, ярко описанный в Библии.

Родители обучали детей своему делу, а дети, активно участвуя в семейном заработке, приобретали и практические навыки, и чувство собственного достоинства. Если дети ходили в школу, это уравновешивалось обязанностями по семейному делу. А сама семья часто расширялась за счёт неформального принятия в дом незамужних/неженатых родственников или молодых мужчин и женщин, нанятых помогать в хозяйстве и не имевших другого дома.

4. Традиционная семья включает несколько поколений в ежедневном общении

Традиционная семья часто состояла из трёх (а порой и четырёх) поколений, находившихся в ежедневном контакте друг с другом. Связь родителей и детей ещё не понималась как нечто неизбежно разрывающееся, когда ребёнку исполняется 18 или 21 год, — поэтому отношения родителей и детей продолжались всю жизнь. А там, где нет разрыва между взрослыми детьми и их родителями, внуки растут рядом с бабушками и дедушками, а иногда и с прабабушками и прадедушками.

Так маленькие дети могли учиться навыку почитания отца и матери, наблюдая, как их родители почитают своих родителей. Это также означало, что в воспитании детей бабушки и дедушки часто играли ключевую роль, принося с собой запас мудрости и внимания; а дети усваивали уважение к старшим поколениям как неотъемлемую часть взросления.

5. Традиционная семья — часть более широкой общины

Традиционная семья была частью более широкой группы лояльности — клана, который в позднейших формах становился общиной или религиозным собранием (приходом), — и была с ним связана ежедневно. Такие общины часто включали взрослых братьев и сестёр, двоюродных родственников, решивших жить поблизости и помогать друг другу. Но многие члены клана/общины/прихода не были родственниками в этом смысле. Скорее, это были участники союза семей, которые вместе образовывали нечто вроде «принятой» и расширенной семьи: они собирались, чтобы праздновать субботы и праздники, учить и воспитывать детей общины, помогать нуждающимся, развивать общие хозяйственные ресурсы и, при необходимости, обеспечивать безопасность и справедливость.

Разумеется, не каждая семья успешно соответствовала всем пяти принципам. И всё же, если рассмотреть их вместе, становится ясно: традиционная еврейская или христианская семья была куда более деятельной, широкой и мощной организацией, чем семья в её сегодняшнем виде.

Любой, кто жил среди таких семей, сразу видит: нуклеарная семья — это ослабленная и сильно уменьшенная версия традиционной семьи, лишённая большинства ресурсов, необходимых для того, чтобы эффективно выполнять задачи традиционной семьи. Когда это понимание семьи стало нормативным в Америке и других странах после Второй мировой войны, оно породило мир разрозненных пригородных домов, соединённых с удалёнными местами работы и школ поездами, автомобилями и автобусами. Иными словами, физический облик больших частей страны отражал новую, рационализированную концепцию того, что такое семья.

В этой новой реальности у семей больше не было общего семейного дела, которое можно вести вместе. Вместо этого отцы «уходили на работу», отделяясь от семьи на продуктивные часы каждого дня. Детей обязали «ходить в школу», тоже отделяя их от семьи на их продуктивные часы. Затем молодые взрослые «уезжали в колледж», отрезая себя от семейного влияния в критические годы, когда, по идее, они должны становиться зрелыми. Точно так же бабушек и дедушек исключили из этой картины дома, «отправляя на пенсию» в «пенсионные сообщества» или «дома престарелых».

При таком новом разделении труда матерям отвели задачу оставаться в одиночестве дома каждый день, пытаясь «делать дом» из минималистичного набора ингредиентов, который оставляла структура нуклеарной семьи. Многое при этом превращалось во всё более отчаянные попытки хоть как-то удержать подростков рядом с семьёй — хотя теперь у них почти не было никаких общих продуктивных целей с родителями, бабушками и дедушками и более широкой общиной/приходом; вместо этого они проводили дни в поисках признания среди других подростков.

Возникший разрыв между родителями и детьми был болезненно точно описан во множестве книг и фильмов, начиная с 1950-х. Но эти произведения редко касались перестройки семьи — той самой перестройки, которая так сильно подогревала естественную склонность подростков к мучительному бунту, одновременно лишая родителей инструментов, необходимых для того, чтобы пережить эти годы и выйти из них с укреплённой семейной иерархией.

Но хуже всего в новой семейной жизни приходилось матерям. Некоторые действительно сумели сохранить спаянность семьи в мире, где бабушки, дедушки и прочие родственники стали непостижимо далёкими, семейное дело исчезло из дома, а приход или община с их субботами и праздниками тоже превратились в нечто, до чего добираются на автомобиле раз в неделю — как на киносеанс в автокинотеатре. Однако многие другие «домохозяйки» впали в отчаяние и пришли в феминистское движение, которое — не без оснований — провозгласило нуклеарную семью могилой для женщины.

Феминистские авторы ошибались, полагая, будто перестроенное послевоенное хозяйство и есть традиционная семья. Но они были правы в том, что жизнь женщины, проводящей большую часть своих продуктивных часов в пустом доме, лишённом большинства человеческих отношений, занятий и целей, наполнявших жизнь традиционной семьи, — жизнь, которую многие женщины находили слишком болезненной и тяжёлой. Многие из этих матерей быстро последовали за мужьями и детьми, тоже покидая дом днём, — тем самым завершая окончательное превращение посттрадиционной «нуклеарной семьи» в выхолощенную оболочку, в неудачную имитацию традиционного института семьи.

Много сказано о распаде семьи в либеральных обществах. И научные исследования, и публицистика обычно сосредоточиваются на важных симптомах этого распада: браки теперь заключают позже или не заключают вовсе; рождаемость снизилась; разводы, рождение детей вне брака и семьи без отца стали обычным явлением.

Эти и многие другие показатели отражают широкомасштабный провал в передаче традиционного института семьи будущим поколениям. Но почти ничего не говорится о самой болезни — о том, что из физического дома убрали значительную часть того, чем семья была ещё чуть больше века назад. Если дом больше не является местом общего дела, общего религиозного уклада и изучения Писания, прямой ответственности за образование младших, прямой ответственности за почитание и заботу о старших, а также значимых обязанностей по созданию и развитию общины и прихода — стоит ли удивляться, что то, что осталось, не слишком прочное и не особенно привлекательное для молодёжи?

Если бы я писал это несколько лет назад, я бы предположил, что у большинства моих читателей почти нет опыта, подтверждающего мой аргумент. Но пандемия Ковида-19 изменила это. Долгие закрытия предприятий и школ, церквей и синагог дали многим людям некоторое представление о потенциальной силе традиционной семьи. Внезапно они обнаружили, что ведут своё дело дома, учатся дома и живут религиозной жизнью дома. Внезапно многие молодые взрослые стали возвращаться, преодолевая большие расстояния, чтобы жить вместе со старшими и младшими членами семьи — или хотя бы рядом с ними. Внезапно многие семьи открыли для себя исцеляющую радость регулярного приготовления и совместного принятия пищи — и несравненные богатства, которые разговоры в таких обстоятельствах способны принести в нашу жизнь.

Я знаю, что во многих случаях этот опыт не всегда был приятным. Не всякий живёт в доме, построенном под такой эксперимент, и необходимость зарабатывать и обучать детей в подобных условиях часто становилась настоящим испытанием. И всё же — несмотря на трудности, а скорее именно благодаря им — многие впервые увидели, чего способна добиться семья, вынужденная держаться вместе и полагаться на собственные ресурсы, когда она берёт на себя более широкий набор общих задач. В частности, многие испытали то особое усиление сплочённости, которое из этого вырастает. Иными словами, многие впервые увидели, какой была семья, когда она была сильным политическим институтом, где поколения работали вместе, создавая постоянную общину, очень похожую на маленькое племя или народ.

Возможно, это тяжёлое событие проложило путь к более внимательному размышлению о том, что было утрачено, — и о том, что каждый из нас может сделать, чтобы восстановление стало реальностью.

Традиционно попрошу разделять меня — Олега Макаренко, автора блога — и Йорама Хазони, текст которого я процитировал выше. Если вы хотите возразить в комментариях, пожалуйста, пишите, с кем именно вы не согласны: со мной или с ним.

Добавлю также для протокола, что господин Хазони работал помощником Беньямина Нетаньяху в 1990-х, а сейчас у него произраильские взгляды. Осуждая его политическую позицию, я всё же должен заметить, что демографический опыт Израиля достоин пристального изучения.